Глеба Леонтьевича Травина называли чудаком, когда он в
ноябре 1929 года отправился в путешествие по Ледовитому океану на велосипеде. За
полтора года он проехал по арктическому льду и побережью сорок тысяч километров
— от Кольского полуострова до мыса Дежнева на Чукотке. В его паспорте-регистраторе
печатями удостоверено прибытие велосипедиста в 1929—1931 годах в Мурманск и Архангельск,
на острова Вайгач и Диксон, в селения Хатанга, Русское Устье, Уэлен и другие.
Г. Л. Травин (1900—1979), путешественник
В документальной повести А. Харитановского «Человек с
железным оленем» приводятся свидетельства очевидцев. Известный полярный летчик Герой
Советского Союза Б. Г. Чухновский видел Травина у Новой Земли и на острове Диксон.
Старейший русский гидрограф, руководитель Морской Карской экспедиции 30-х годов
Н. И. Евгенов встречался с ним в бухте Варнек на Югорском Шаре. Командующий полярной
авиацией М. И. Шевелев свидетельствует в этой книге, что летчики видели велосипедиста
в устье Енисея. Наконец, в Москве живет первый радист Чукотки — И. К. Дужкин, который недавно
подтвердил прибытие Травина в Уэлен. В честь арктического велоперехода Травина комсомольцы
Чукотки в июле 1931 года установили памятный знак на мысе Дежнева. Сейчас там стоит
памятник, изготовленный на родине отважного путешественника— в Пскове.
Г.Л. Травин. 1929г. ПГОИАХМЗ, № 32670, фонд Г.Л. Травина
В Псковском художественно-историческом музее экспонируются
велосипед и снаряжение, которое взял с собой в дорогу Глеб Леонтьевич, — компас,
нож, ружье, багажник с запасными частями и инструментами.
Семья
Г.Л. Травина. Отец – Леонид Петрович Травин, дворник. Мать – Анна
Матвеевна, старший брат – Иван, старшая сестра – Агафья, рядом
Г.Л.Травин, между отцом и матерью – Таисия. На руках у матери –
Александра, сидит Александр. Псков, 1914 г.ПГОИАХМЗ, № 2
Более тридцати лет прожил Травин на Камчатке. Он участвовал
в строительстве первой электростанции в Петропавловске, работал на ней. Потом, вернувшись
из своего путешествия вдоль границ СССР (арктический маршрут был лишь частью
велоперехода), тренировал велосипедистов, мотоциклистов и автомобилистов. В годы
Великой Отечественной войны Глеб Леонтьевич командовал полком береговой обороны.
Потом снова работал на Камчатке — заместителем директора мореходного училища.
1-й Съезд охотников в Губсовнархозе (бывшее Дворянское собрание). Г.Л. Травин в верхнем ряду 4-й слева. Псков, 1920 г.
Глеб Травин, возвращаясь к своему путешествию на страницах
журнала «Вокруг света», как бы осмысливает «эксперимент» почти полувековой давности,
осмысливает с позиции сегодняшнего дня, когда мир не перестает ошеломлять человечество
новыми открытиями... Можно ли переплыть океан на плоту? Или на надувной спасательной
шлюпке? Или на паруснике в одиночку? К подобным затеям многие относились вначале
как к чудачествам. Но такие «чудаки», как Тур Хейердал, Ален Бомбар, Фрэнсис Чичестер,
изменили представления о пределах человеческих возможностей.
Г.Л. Травин. Псков, 1929 г., фотограф Услевич, во время путешествия.
Слух о диковинном человеке на велосипеде дошел в
Мурманск раньше меня. Когда я въехал на окраину города, меня остановил какой-то
человек в валенках. Он оказался врачом по фамилии Андрусенко.
Старожил Севера, он
ни в каких чертей не верил, но то, что слышал обо мне, считал сверхъестественным.
Врач потрогал мою меховую куртку, ботинки, а потом попросил разрешения обследовать
меня. Я согласился. Он пощупал пульс, послушал легкие, постучал по спине и по груди
и удовлетворенно сказал:
— У тебя, брат, здоровья хватит на два века!
Три моих любимых героя — Фауст, Одиссей, Дон Кихот. Фауст
пленил меня своей ненасытной жаждой познания. Одиссей прекрасно выдерживает удары
судьбы. У Дон Кихота была возвышенная идея бескорыстного служения красоте и справедливости.
Все трое воплощают в себе вызов общепринятым нормам и представлениям. Все трое давали
мне силы в трудные минуты, потому что, отправившись в Арктику на велосипеде, такой
вызов общеизвестному бросил и я.
Непривычное пугает и человека и зверя. Когда я пробирался
по уссурийской тайге, моего велосипеда испугался... тигр! Зверь долго преследовал
меня, прячась в кустах, грозно рычал, трещал сучьями, но так и не отважился напасть.
Никогда тигр не видел такого странного зверя «на колесах» и предпочел воздержаться
от агрессивных действий. У меня же тогда даже не было с собой ружья.
В дальнейшем я не раз убеждался, что все звери — в
тайге ли, пустыне или тундре — остерегались нападать на меня именно из-за велосипеда.
Их отпугивала его яркая красная окраска, блестящие никелированные спицы, масляный
фонарь и трепещущий на ветру флажок. Велосипед был моим надежным телохранителем.
Я подготовил себя к путешествию только с расчетом на свои
силы. Помощь со стороны оказывалась для меня просто помехой. Особенно остро я это
почувствовал на борту ледокола «Ленин», затертого льдами у Новой Земли в Карском
море. Ледовая обстановка в июле 1930 года была очень суровая. Путь к устью Енисея,
куда ледокол вел целый караван советских и зарубежных судов за лесом, был закрыт
льдами. Узнав об этом, я взял на фактории острова Вайгач старую лодку, отремонтировал
ее, поставил парус и отправился с врачом и еще двумя попутчиками к месту «заточения»
ледокола. Дойдя до ледовых полей, мы высадились из лодки и добрались до борта корабля
пешком... Часть пути все же удалось проехать на велосипеде.
Американский велосипед Травина (изначально-красный)
Потом во время пресс-конференции, которую капитан
ледокола устроил в кают-компании, я сообщил, что Глеб Травин не первый велосипедист
в полярных широтах. Велосипед был на вооружении последней экспедиции Роберта Скотта
к Южному полюсу в 1910—1912 годах. Его использовали для прогулок на главной базе
экспедиции в Антарктиде.
Я рассказал, что путешествую на велосипеде вдоль
границ СССР с сентября 1928 года. Начал с Камчатки, проехал Дальний Восток, Сибирь,
Среднюю Азию, Крым, среднюю полосу, Карелию. И вот теперь собираюсь добраться до
Чукотки.
Лыжи ТравинаРассказал я и о подготовке к этому путешествию. Началась
она 24 мая 1923 года, когда до Пскова добрался голландский велосипедист Адольф де
Грута, объехавший почти всю Европу.
«Голландец может, — подумалось тогда, — а я разве не могу?»
С этого вопроса и зародился во мне интерес к сверхдальним рейсам.
На подготовку ушло пять с половиной лет. За это время
я наездил тысячи километров на велосипеде у себя на Псковщине, причем ездил в любую
погоду и по любым дорогам. Отец-лесник еще в детстве научил меня находить еду и
ночлег в лесу и в поле, научил питаться сырым мясом. Эти навыки я стремился еще
больше развивать в себе.
Во время армейской службы, которую проходил в штабе Ленинградского
военного округа, я усиленно изучал географию, геодезию, зоологию и ботанику, фотографирование,
слесарное дело (для ремонта велосипеда) — словом, все, что могло пригодиться для
далекого путешествия. Ну и, конечно, закалял себя физически, участвуя в соревнованиях
по плаванию, штанге, в велосипедных и лодочных гонках.
Вичестер Травина
Демобилизовавшись из армии в 1927 году, получил
специальное разрешение от командующего Ленинградским военным округом на поездку
на Камчатку. Хотелось испытать себя в совершенно незнакомых условиях.
На Камчатке строил первую электростанцию, которая
дала ток в марте 1928 года, потом работал на ней электриком. А все свободное время
занимали тренировки.
Испробовал себя и велосипед на горных тропах, на переправах
через стремительные реки, в непроходимых лесах. На эти тренировки ушел целый год.
И, только убедившись, что велосипед меня нигде не подведет, отправился из Петропавловска
Камчатского во Владивосток.
Я рассказал обо всем этом стоя, отказавшись от приглашения
капитана ледокола сесть, чтобы приглушить боль в обмороженной ноге, и боялся, что
люди заметят это. Тогда, думал я, меня не отпустят с корабля. Возражений у собравшихся
в кают-компании и без того было достаточно. Руководитель Морской Карской экспедиции
профессор Н. И. Евгенов, например, заявил, что он десять лет изучал Таймыр и устье
Енисея и знает, что зимой там не остаются даже волки. Морозы и снежные бури в этих
краях изгоняют все живое на юг.
Г.Л. Травин. 1960-е гг. ПГОИАХМЗ, № 296881(15), фонд Г.Л. Травина
На мое замечание, что зимой я предпочитаю ездить по
льду, а не побережьем океана, знаменитый гидрограф лишь замахал руками и назвал
меня самоубийцей.
Но я уже знал: как ни сурова зима в прибрежных
арктических льдах, жизнь там полностью не замирает. От сильных морозов во льду образуются
трещины. Каждая такая трещина дает о себе знать ощутимым гулом. Вместе с водой в
эту трещину устремляется рыба. Позже я наловчился ловить ее крюком из велосипедной
спицы. На день мне хватало двух рыбин. Одну я съедал свежей, другую — мороженой,
как строганину.
Кроме рыбы в мое меню входило сырое мясо. У местных охотников
я научился выслеживать и стрелять северного зверя — песца, тюленя, моржа, оленя,
белого медведя. Возможность питаться только сырой пищей подтвердил французский врач
Ален Бомбар. Во время плавания на резиновой шлюпке через Атлантический •океан он
более двух месяцев питался сырой рыбой и планктоном. Я принимал пищу дважды в сутки
— в 6 часов утра и 6 вечера. Восемь часов ежедневно уходило на дорогу, восемь часов
— на сон, остальное время — на поиски пищи, устройство ночлега, дневниковые записи.
Езда на велосипеде по твердому снежному насту только на
первый взгляд кажется невозможной. У берега приливы и отливы нагромождают торосы.
Я уходил на десятки километров в глубь океана, где были ледовые поля, позволявшие
развивать порой большую скорость...
И все же тогда, на ледоколе, никто из собравшихся в
кают-компании не принял всерьез мое намерение добраться на велосипеде до Чукотки.
Меня слушали с интересом, некоторые даже восхищались, но все сходились на том, что
затея неосуществима.
На ночлег меня устроили в судовом лазарете. На
ледоколе не было свободной каюты, и все же я подозревал, что кто-то заметил, что
с ногами у меня не все в порядке. Эти опасения мучили всю ночь. Утром, чтобы
доказать, что ноги у меня здоровы, я покатался по палубе на велосипеде. А потом
поблагодарил моряков за гостеприимство и объявил, что ухожу на пароход «Володарский»,
который застрял во льдах километрах в тридцати от ледокола «Ленин».Только после
этого согласились отпустить меня с ледокола, хотя отыскать пароход среди льдов было
нелегко.
Я уходил с ледокола в 6 часов утра. Несмотря на ранний
час, вся палуба была заполнена людьми, словно их подняли по тревоге. Я чувствовал
себя, как на судилище, спускаясь по штормтрапу на лед вместе с летчиком Б. Г. Чухновским,
— он меня сфотографировал на прощание.
Только отошел от ледокола, последовало три гудка... Большого
труда мне стоило не смотреть в сторону ледокола. Я постарался поскорее уйти за торосы,
чтобы он скрылся, из виду. Боялся, как бы меня не потянуло к нему обратно. Я отдавал
себе отчет, что от жизни ухожу — от тепла, пищи, крыши над головой.
Добрался до парохода «Володарский» вовремя: на другой
день ветер разогнал льды вокруг него, и он своим ходом дошел до Диксона. Дальше
мой путь лежал на Таймыр.
Таймыр... Сколько раз о него разбивался замысел
мореплавателей — продолжить путь вдоль берегов Сибири на восток! Только в 1878—1879
годах удалось пройти эту трассу русско-шведской экспедиции, возглавляемой Э. Норденшельдом,
да и то за два года с зимовкой. А первый сквозной рейс в одну навигацию
совершил лишь в 1932 году знаменитый «Сибиряков». За два года до этого рейса Таймыр
подверг и меня суровому испытанию.
В конце октября 1930 года я переезжал Пясину, самую
большую реку на Таймыре. Шесть лет спустя на ней начал строиться Норильск. Река
недавно замерзла, лед был тонкий и скользкий. Уже ближе к противоположному берегу
я упал с велосипеда и проломил лед Выбраться из полыньи было очень трудно. Лед крошился
под руками, ломался под тяжестью тела. Когда я почувствовал, что лед меня держит,
распластался на нем, раскинув руки и ноги. Промокшая одежда тут же смерзлась и заледенела
на морозе. Усилием воли я заставил себя шевельнуться. Осторожно, отталкиваясь
руками, как тюлень ластами, подполз по льду к велосипеду, оттащил его от опасного
места.
Регистратор Травина
После этой ледяной купели Таймыр все же вознаградил меня.
Выбравшись на берег Пясины, я наткнулся на едва припущенные снежком кочки. Они оказались
ободранными тушами оленей, стоймя воткнутыми в снег. Тут же горой лежали снятые
шкуры. Видимо, накануне ледостава здесь переправлялось на другой берег стадо
диких оленей, и ненцы кололи их в воде. Охота была удачна, часть мяса была оставлена
про запас.
Я прежде всего забрался в середину штабеля из оленьих
шкур, чтобы согреться. Одежда вытаивала на мне от тепла тела. Поужинав мороженым
мясом, я крепко заснул. Утром проснулся здоровым и бодрым, чувствуя в себе прилив
сил. Вскоре мне встретилась собачья упряжка. Хозяин упряжки — ненец — немного
подвез меня и подсказал, как лучше добраться до Хатанги.
На Таймыре я видел кладбище мамонтов. Огромные бивни торчали
из земли недалеко от побережья океана.
С большим трудом мне удалось расшатать и выдернуть из
земли самый маленький бивень. Я подарил его на Чукотке умельцу-косторезу. Он распилил
бивень на пластины и на одной из них нарисовал кита, моржа, тюленя и вывел надпись:
«Путешественник на велосипеде Глеб Травин». Эта миниатюра хранится теперь в Псковском
художественно-историческом музее.
В чем я находил радость во время своего путешествия?
Прежде всего в самом движении к намеченной цели. Каждый
день я держал экзамен. Выдержал — остался жив. Провал означал смерть. Как бы ни
было мне тяжело, настраивал себя на то, что самое трудное еще впереди. Преодолев
опасность, я испытывал огромную радость от сознания, что стал еще на шаг ближе к
цели. Радость приходила вслед за опасностью, как прилив за отливом. Это была первозданная
радость бытия, радость от сознания раскрепощенности своих сил.
В Арктике я должен был жить и действовать совсем
иначе, чем в тайге или в пустыне. А для этого нужно было постоянно учиться как у
людей, так и у зверей.
Были ли минуты, когда я жалел, что отправился в это
рискованное путешествие? Нет! Не было. Была боль в ногах, был страх, что я не дойду
до цели... Но все это забывалось, скажем, перед красотой вмерзших в лед
айсбергов. Эта красота наполняла меня и радостью, и силой.
Не меньшую радость приносило знакомство с людьми
Севера.
Близ одного селения Травин увидел воткнутые в землю бивни
мамонтов
Однажды довелось послушать шамана. Меня пригласил к нему
старик якут, у которого я переночевал в яранге. Старик помог мне починить треснувший
руль. Вместо руля он предложил ствол старой норвежской винтовки, предварительно
согнув его на огне. И нужно сказать, что новый руль ни разу не подвел. До сих пор
он сохранился на моем велосипеде, выставленном в Псковском музее. Я не знал, как
отблагодарить старика за починку, а он ничего не хотел принимать. В конце концов
якут все же признался, что его замучили глисты. Я дал ему лекарство, которое взял
с собой на всякий случай в дорогу. Лекарство помогло. Старик рассказал об этом всему
стойбищу и, желая еще чем-нибудь мне угодить, предложил съездить к шаману.
Якут запряг оленей и повез меня в горы. Яранга шамана
была побольше, чем у других жителей. Он вышел к нам из-за полога при свете жирника.
В яранге уже сидели кружком якуты. Шаман тряхнул побрякушками и мерно забил в бубен,
понемногу ускоряя ритм. Он пританцовывал, заунывно напевая, а собравшиеся в
яранге вторили ему, раскачиваясь.
Вдруг старый якут, приведший меня к шаману, потянул за
рукав к выходу. Я не сразу понял, чего он хочет. Лишь глаза говорили, что он в тревоге.
На улице старик сказал, что шаману я чем-то не
понравился. Шаман под свой бубен сочинил целую историю, будто со мной было еще два
спутника, но я их убил и съел. Старик не поверил шаману: он не здешний, он
пришел в эти места откуда-то с юга.
Тут из яранги вышел шаман в накинутой на голое тело
шубе. Теперь, на свету, я мог лучше разглядеть его лицо. Оно заросло густой черной
бородой, разрез глаз не был раскосым.
— Доктор, перевяжи мне палец! — сказал он срывающимся
голосом. Выговор у него был не якутский.
— Я такой же доктор, как ты шаман!
Я прыгнул к старику в сани, и он во всю мочь погнал
оленей.
Несколько дней спустя я добрался до Русского Устья на
Индигирке. В этом селении, состоявшем из десятка рубленых изб, жили русские охотники,
промышлявшие пушным зверем. На сотни километров вдоль побережья океана были расставлены
их «пасти» — огромные ловушки из бревен. В устьях рек мне попадались охотничьи землянки,
срубы или яранги, обложенные дерном. В них можно было найти немного дров и кое-что
из еды.
Меня удивил мягкий певучий говор русскоустьинцев. Старейшин
молодежь почтительно называла батями. От них я узнал предание, будто их селение
существует со времен Ивана Грозного. Его основали поморы, прибыв сюда с запада на
кочах — небольших плоскодонных парусниках. Поморы в свою очередь были выходцами
из новгородской земли. А сам я пскович, так что русскоустьинцам доводился почти
земляком...
Меня принимали очень радушно. Я побывал гостем в
каждом доме, ел лепешки из икры, праздничную строганину. Пил кирпичный чай и рассказывал
все, что знал о жизни в Центральной России и по полярному побережью. И еще
я им рассказал о псковичах — первопроходцах северных морей, побывавших в этих краях,
— Дмитрии и Харитоне Лаптевых, Врангеле.
Прожил в Русском Устье несколько счастливых дней. В школе
не было учительницы, вместо нее я давал ребятам уроки географии. Они слушали меня
с огромным интересом, по нескольку раз просили рассказывать о теплых краях. Ну и,
конечно, я всех их перекатал на велосипеде.
Но эти счастливые дни были омрачены бандитами. Недалеко
от села они убили комсомолку-учительницу, возвращавшуюся в школу из районного центра.
Вместе с другими жителями селения я отправился на поиск банды. Главаря удалось захватить.
Им оказался мой старый знакомый — «шаман». Это был, как выяснилось позже, бывший
белогвардейский офицер...
От охотников в Русском Устье я узнал о дрейфе знаменитого
норвежского полярника Руаля Амундсена в 1918—1920 годах на судне «Мод» вблизи Медвежьих
островов в Восточно-Сибирском море. Пробиваясь на восток, Руаль Амундсен и его спутники
сделали остановку на острове Четырехстолбовом. Я решил разыскать эту стоянку. Дорогу
к острову мне подсказали жители Русского Устья, заходившие зимой во время охоты
на Медвежьи острова.
Я подошел к острову Четырехстолбовому с северовосточной
стороны. Там, у большого камня, была площадка. На ней я обнаружил припорошенные
снегом норвежский топорик с длинной ручкой, четыре чайные чашки и темную бутылку
из-под вина. Она была запечатана сургучом. Сквозь стекло можно было разглядеть
подпись на записке: «Амундсен».
В моей памяти была еще свежа горестная весть о гибели
этого отважного человека, покорившего Южный полюс в 1911 году. Руаль Амундсен погиб
в 1928 году в Баренцевом море. Советские рыбаки случайно выловили в районе его гибели
поплавок и бак самолета, на котором он разыскивал потерпевший катастрофу дирижабль
«Италия» с Нобиле на борту.
Свято чтя законы Севера, я не тронул реликвии
Амундсена на острове Четырехстолбовом. Рядом с ними я оставил свои реликвии: несколько
патронов, немного дробинок, поломанные детали от велосипеда и флакон из-под глицерина,
куда я вложил описание проделанного мной маршрута. Флакон я запечатал куском стеариновой
свечи.
Записал О. Чечин
Уникальные фотографии найдены и восстановлены В. В. Крючкиным
1975г.
